В мире, где обнажённое женское тело в искусстве часто играет роль красивой картинки для чьего-то взгляда, работы художницы Наташи Хабаровой предлагают зрителю совсем другое переживание. По данным Knife, на выставке Sentimental зрители встречают не привычно изящные позы европейского ню, а сложные, тяжёлые и даже уязвимые тела, которые будто бы отказываются участвовать в игре «понравься, будь идеалом».
Традиционно живопись ню издавна строилась вокруг представления о женщине как объекте, на который направлен чужой (обычно мужской) взгляд — об этом говорили и Джон Бергер, различавший понятия наготы и ню, и теоретик Лора Малви, описавшая феномен male gaze. Но у Хабаровой всё устроено иначе. Её женщины лежат не как красавицы с рекламных плакатов: они тяжёлые, расслабленные, иногда неловкие, со всеми признаками реальности — стареющие, с особенностями, без намёка на обезличенность или стандарты красоты.
Любимая натурщица художницы становится для неё персональной историей, ведь она напоминает ей мать. Это не просто модель, а будто бы чьё-то близкое существо, благодаря чему отношения между изображённой и изображающей наполняются чувствами и памятью — даже холсты у художницы особенные, уже травмированные временем, потертые, как будто они и сами пережили многое.
В её работах прослеживается тонкая перекличка с авангардистами прошлого — Эгоном Шиле, Густавом Климтом и Эдгаром Дега, — но всё традиционное внутреннее напряжение ню тут сменяет честная усталость: «Внешний мир требует усилий, а мы можем только лежать», — так объясняет свою позицию сама Хабарова. Герои её полотен лежат тяжёлые, чувственные и отдельные — без требования нравиться, без кокетства и желания быть расшифрованными сразу.
Уникальность взгляда художницы и в том, что женские тела на её холстах вроде бы и открыты визуально, но психологически остаются закрытыми для чужого вторжения. Они не позируют и не провоцируют, не вступают в игру зрительского взгляда, а просто существуют — с правом быть уставшими, со своим опытом боли и времени. Порой фигуры и вовсе растворяются в цвете, становясь частью живописной среды, но тело не исчезает, оно просто перестаёт быть «объектом».
Новая этика, которую предлагает Хабарова, — это этика неприсвоения. Она позволяет зрителю увидеть человеческое тело без попытки сразу объяснить его, оценить или присвоить. Такой подход не отменяет сложную историю жанра и отношения взгляда, но даёт новые точки для честного диалога между художником, героем картины и тем, кто стоит напротив холста.
